Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
17:05 

Сон

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Странно вновь возвращаться Сюда.
Ещё более странен повод...
Тот самый момент, когда думаешь, что чувство вины и тоски понемногу начало утихать, когда прошлое, казалось бы, начинает отпускать тебя из своих цепких рук, но не тут то было...
Я всё ещё под сильнейшим впечатлением сна, который увидела ночь назад. Дыра в груди словно снова открылась и теперь ноет и болит с новой силой.
Я видела Ангела, которого не видела уже давно. Жаль, что нельзя отчеканить сон в памяти до последней детали.

Я видела Его, и почему-то мы были ещё вместе, потом мне сообщили о его смерти. Это был тот самый момент. Я в безумии и панике собрала сумки и уехала, уехала подальше, лишь бы не сойти с ума. Позже оказалось, что Он и его друг на самом деле солгали мне. Снилось, что они меня преследовали, часть сна обернулась кошмаром и попыткой скрыться. Снились даже его мать и брат, которые также гнались за мной. Мне было страшно.
Не знаю, как прошла эта часть сна, но, видимо, Ангел догнал меня, и мы с ним говорили. Сон был невероятно явным, словно это и происходит на самом деле, это был действительно Он, и даже голос в точности. И слова были Его тоже. В итоге мы с ним расстались по-доброму, без злых слов, друзьями, после долгого откровенного разговора. Случилось что-то ещё, что меня сильно взволновало, но сейчас я не могу вспомнить, что это было... Я во сне даже думала, что то, что произошло на самом деле в 2013, мне лишь приснилось, и что всё хорошо. Я плакала от облегчения. Потом проснулась...
В последний раз с такой тяжестью я просыпалась только после гибели друга, который мне так же снился живым. Кажется, мой мозг любит играть со мной в жестокие игры.
Болит и ноет сердце, и я снова плачу, потому что всё могло сложиться совершенно иначе... Попытка мозга заменить воспоминания или визуализация мыслей о том, как всё могло бы быть? Я не знаю.

@музыка: I See Stars – Murder Mitten

23:33 

Божественно

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Божественно осознавать, что рядом есть человек, который способен заставить улыбнуться даже в лютое уныние.
Ещё божественнее осознавать, что этот человек со мной полгода.
В разы божественнее осознавать, что это не предел.

@музыка: Kingdom Come - What Love Can Be

01:36 

"Граф Монте-Кристо" А.Дюма

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Потрясающее произведение.
Долгое время была под впечатлением. Прочитала около месяца назад и до сих пор осмысливаю.
Невероятная история мщения человека, волей судьбы и промыслами завистников отречённого от жизни, в которой у него было многое: светлое будущее, любящие отец и красавица-невеста.
Читала, захлебываясь от восторга и с нетерпением ожидая новых поворотов сюжета.


«– О чем вы думаете? – спросил аббат с улыбкой, принимая задумчивость Дантеса за высшую степень восхищения.
– Во-первых, о том, какую огромную силу ума вы потратили, чтобы дойти до цели. Что совершили бы вы на свободе!
– Может быть, ничего. Я растратил бы свой ум на мелочи. Только несчастье раскрывает тайные богатства человеческого ума; для того чтобы порох дал взрыв, его надо сжать.»

«– Что там происходит? – повторил граф. – Разве вы не догадываетесь? Этот человек, который сейчас умрет, буйствует оттого, что другой человек не умрет вместе с ним; если бы ему позволили, он разорвал бы его ногтями и зубами, лишь бы не оставить ему жизни, которой сам лишается. О люди, люди! Порождение крокодилов, как сказал Карл Moop! – воскликнул граф, потрясая кулаками над толпой. – Я узнаю вас, во все времена вы достойны самих себя!
Андреа и помощники палача катались по пыльной земле, и осужденный продолжал кричать:
– Он должен умереть! Я хочу, чтобы он умер! Вы не имеете права убивать меня одного!
– Смотрите, – сказал граф, схватив молодых людей за руки, – смотрите, ибо, клянусь вам, на это стоит посмотреть: вот человек, который покорился судьбе, который шел на плаху, который готов был умереть, как трус, правда, но без сопротивления и жалоб. Знаете, что придавало ему силы? Что утешало его? Знаете, почему он покорно ждал казни? Потому, что другой также терзался; потому, что другой также должен был умереть; потому, что другой должен был умереть раньше него! Поведите закалывать двух баранов, поведите двух быков на убой и дайте понять одному из них, что его товарищ не умрет; баран заблеет от радости, бык замычит от счастья, а человек, созданный по образу и подобию божию, человек, которому бог заповедал, как первейший, единственный, высший закон – любовь к ближнему, человек, которому бог дал язык, чтобы выражать свои мысли, – каков будет его первый крик, когда он узнает, что его товарищ спасен? Проклятие. Хвала человеку, венцу природы, царю творения!
И граф засмеялся, но таким страшным смехом, каким может смеяться только тот, кто много выстрадал.»

«Вскоре Кукуметто стал предметом всеобщего внимания. Рассказывали про его необыкновенную храбрость и возмутительное жестокосердие.
Однажды он похитил девушку, дочь землемера в Фрозиноне. Разбойничий закон непреложен: девушка принадлежит сначала похитителю, потом остальные бросают жребий, и несчастная служит забавой для всей шайки, пока она им не наскучит или не умрет.
Когда родители достаточно богаты, чтобы заплатить выкуп, к ним отправляют гонца; пленница отвечает головой за безопасность посланного. Если выкупа не дают, то участь пленницы решена.
У похищенной девушки в шайке Кукуметто был возлюбленный, его звали Карлини.
Увидев его, она протянула к нему руки и считала себя спасенною, но бедный Карлини, узнав ее, почувствовал, что сердце его разрывается: он не сомневался в том, какая ей готовится участь.
Однако, так как он был любимцем Кукуметто, три года делил с ним все опасности и даже однажды спас ему жизнь, застрелив карабинера, который уже занес саблю над его головой, то он надеялся, что Кукуметто сжалится над ним.
Он отвел атамана в сторону, в то время как девушка, сидя под высокой сосной, посреди лесной прогалины, закрывала лицо яркой косынкой, какие носят римские крестьянки, чтобы спрятать его от похотливых взглядов разбойников.
Карлини все рассказал атаману: их любовь, клятвы верности и как они каждую ночь, с тех пор как шайка расположилась в этих местах, встречаются среди развалин.
Как раз в этот вечер Карлини был послан в соседнее село и не мог явиться на свидание; но Кукуметто якобы случайно очутился там и похитил девушку.
Карлини умолял атамана сделать ради него исключение и пощадить Риту, уверяя, что отец ее богат и даст хороший выкуп.
Кукуметто притворился, что склоняется на мольбы своего друга, и поручил ему найти пастуха, которого можно было бы послать к отцу Риты, в Фрозиноне.
Карлини радостно подбежал к девушке, сказал ей, что она спасена, и попросил ее написать отцу письмо, чтобы сообщить о том, что с ней случилось, и уведомить его, что за нее требуют триста пиастров выкупа.
Отцу давали сроку двенадцать часов, до девяти часов следующего утра.
Взяв письмо, Карлини бросился в долину разыскивать гонца. Он нашел молодого пастуха, загонявшего в ограду свое стадо. Пастухи, обитающие между городом и горами, на границе между дикой и цивилизованной жизнью, – обычно посланцы разбойников.
Пастух немедленно пустился в путь, обещая через час быть в Фрозиноне.
Карлини, радостный, вернулся к возлюбленной, чтобы передать ей это утешительное известие.
Он застал шайку на прогалине, за веселым ужином; она поглощала припасы, взимаемые с поселян в виде дани; но он тщетно искал между пирующими Кукуметто и Риту.
Он спросил, где они; бандиты отвечали громким хохотом. Холодный пот выступил на лбу Карлини, волосы на голове встали дыбом.
Он повторил свой вопрос. Один из сотрапезников налил в стакан орвиетского вина и протянул его Карлини.
«За здоровье храброго Кукуметто и красавицы Риты!»
В ту же минуту Карлини услышал женский крик. Он понял все. Он схватил стакан, пустил им в лицо угощавшего и бросился на крик.
Пробежав шагов сто, он за кустом увидел Кукуметто, державшего в объятиях бесчувственную Риту.
Увидев Карлини, Кукуметто встал и навел на него два пистолета.
Разбойники взглянули друг на друга: один – с похотливой улыбкой на губах, другой – смертельно бледный.
Можно было думать, что между этими людьми сейчас произойдет жестокая схватка. Но мало-помалу черты Карлини разгладились, его рука, схватившаяся было за один из пистолетов, заткнутых у него за поясом, повисла в воздухе.
Рита лежала на земле между ними.
Лунный свет озарял эту сцену.
«Ну что? – сказал Кукуметто. – Исполнил ты мое поручение?»
«Да, атаман, – отвечал Карлини, – и завтра, к девяти часам, отец Риты будет здесь с деньгами».
«Очень хорошо. А пока мы проведем веселую ночку. Эта девушка восхитительна, у тебя неплохой вкус, Карлини. А так как я не себялюбец, то мы сейчас вернемся к товарищам и будем тянуть жребий, кому она теперь достанется».
«Стало быть, вы решили поступить с ней, как обычно?» – спросил Карлини.
«А почему бы делать для нее исключение?
«Я думал, что во внимание к моей просьбе…»
«Чем ты лучше других?»
«Вы правы».
«Но ты не беспокойся, – продолжал, смеясь, Кукуметто, – рано или поздно придет и твой черед».
Карлини так стиснул зубы, что они хрустнули.
«Ну что же, идем?» – сказал Кукуметто, делая шаг в сторону товарищей.
«Я иду за вами».
Кукуметто удалился, оглядываясь на Карлини, так как, должно быть, опасался, что тот нападет на него сзади. Но ничто в молодом разбойнике не указывало на враждебные намерения.
Он продолжал стоять, скрестив руки, над все еще бесчувственной Ритой.
У Кукуметто мелькнула мысль, что Карлини хочет схватить ее на руки и бежать с нею. Но это его не беспокоило, потому что он уже получил от Риты все, что хотел; а что касается денег, то триста пиастров, разделенных между всей шайкой, были такой ничтожной суммой, что они его мало интересовали.
И он продолжал идти к прогалине; к его удивлению, Карлини появился там почти одновременно с ним.
«Жребий! Жребий!» – закричали разбойники, увидев атамана.
И глаза всех этих людей загорелись вожделением, в красноватом отблеске костра они были похожи на демонов.
Требование их было справедливо; поэтому атаман в знак согласия кивнул головой. Записки с именами, в том числе и с именем Карлини, положили в шляпу, и самый младший из шайки вытащил из этой самодельной урны одну из записок.
На этой записке значилось имя Дьяволаччо.
Это был тот самый, который предложил Карлини выпить за здоровье атамана и которому Карлини в ответ на это швырнул стакан в лицо.
Из широкой раны, рассекшей ему лицо от виска до подбородка, струей текла кровь.
Когда прочли его имя, он громко захохотал.
«Атаман, – сказал он, – Карлини сейчас отказался выпить за ваше здоровье; предложите ему выпить за мое; может быть, он скорее снизойдет к вашей просьбе, чем к моей».
Все ожидали какой-нибудь вспышки со стороны Карлини; но, к общему изумлению, он взял одной рукой стакан, другой – флягу и налил себе вина.
«За твое здоровье, Дьяволаччо», – сказал он спокойным голосом.
«И он осушил стакан, причем рука его даже не задрожала. Потом, присаживаясь к огню, он сказал:
«Дайте мне мою долю ужина! Я проголодался после долгой ходьбы».
«Да здравствует Карлини!» – закричали разбойники.
«Так и надо! Вот это называется поступать по-товарищески».
И все снова уселись в кружок у костра; Дьяволаччо удалился.
Карлини ел и пил, как будто ничего не произошло.
Разбойники удивленно поглядывали на него, озадаченные его безучастием, как вдруг услышали позади себя тяжелые шаги…
Они обернулись: к костру подходил Дьяволаччо с молодой пленницей на руках.
Голова ее была запрокинута, длинные волосы касались земли.
Чем ближе он подходил к светлому кругу костра, тем заметней становилась бледность девушки и бледность разбойника.
Так зловеще и торжественно было это появление, что все встали, кроме Карлини, который спокойно остался сидеть, продолжая есть и пить как ни в чем не бывало.
Дьяволаччо подходил все ближе среди всеобщего молчания и, наконец, положил Риту к ногам атамана.
Тогда все поняли, почему так бледен разбойник и так бледна девушка: под ее левою грудью торчала рукоять ножа.
Все глаза обратились к Карлини: у него на поясе висели пустые ножны.
«Так, – сказал атаман, – теперь я понимаю, для чего Карлини отстал».
Дикие натуры умеют ценить мужественный поступок; хотя, быть может, ни один из разбойников не сделал бы того, что сделал Карлини, все его поняли.
Карлини тоже встал с места и подошел к телу, положив руку на рукоять пистолета.
«А теперь, – сказал он, – будет кто-нибудь оспаривать у меня эту женщину?»
«Никто, – отвечал атаман, – она твоя!»
Карлини поднял ее на руки и вынес из освещенного круга, который отбрасывало пламя костра.
Кукуметто, как обычно, расставил часовых, и разбойники, завернувшись в плащи, легли спать около огня.
В полночь часовые подняли тревогу: атаман и разбойники в тот же миг были на ногах.
Это оказался отец Риты, принесший выкуп за дочь.
«Бери, – сказал он атаману, подавая мешок с серебром. – Вот триста пиастров. Отдай мне мою дочь».
Но атаман, не взяв денег, сделал ему знак следовать за собой. Старик повиновался; они пошли за деревья, сквозь ветви которых просвечивал месяц. Наконец Кукуметто остановился, протянул руку и указал старику на две фигуры под деревом.
«Вот, – сказал он, – требуй свою дочь у Карлини, он даст тебе отчет во всем».
И вернулся к товарищам.
Старик замер на месте. Он чувствовал, что какая-то неведомая беда, огромная, непоправимая, нависла над его головой. Наконец он сделал несколько шагов, стараясь различить, что происходит под деревом.
Заслышав шаги, Карлини поднял голову, и глазам старика более отчетливо представились очертания двух людей.
На земле лежала женщина; голова ее покоилась на коленях мужчины, наклонившегося над ней, приподняв голову, он открыл лицо женщины, которое он прижимал к груди.
Старик узнал свою дочь, а Карлини узнал старика.
«Я ждал тебя», – сказал разбойник отцу Риты.
«Негодяй! – воскликнул старик. – Что ты сделал?»
И он с ужасом глядел на Риту, неподвижную, окровавленную, с ножом в груди. Лунный луч падал на нее, озаряя ее тусклым светом.
«Кукуметто обесчестил твою дочь, – сказал Карлини, – я любил ее и потому убил; после него она стала бы игрушкой для всей шайки».
Старик не сказал ни слова, но побледнел, как привидение.
«Если я виноват, – продолжал Карлини, – отомсти за нее».
Он вырвал нож из груди молодой девушки и одной рукой подал его старику, а другой – обнажил свою грудь.
«Ты хорошо сделал, – сказал старик глухим голосом, – обними меня, сын мой!»
Карлини, рыдая, упал в объятия отца своей возлюбленной. То были первые слезы в жизни этого запятнанного кровью человека. А теперь, – сказал старик, – помоги мне похоронить мою дочь».
Карлини принес два заступа, и отец вместе с возлюбленным принялись рыть могилу под густыми ветвями столетнего дуба.
Когда могила была вырыта, отец первый поцеловал убитую, после него – возлюбленный; потом один взял ее за ноги, другой за плечи и опустили в могилу.
Оба встали на колени по краям могилы и прочитали молитвы по усопшей.
Потом они опять взялись за заступы и засыпали могилу.
Старик протянул Карлини руку.
«Благодарю тебя, сын мой, – сказал он, – теперь оставь меня одного».
«Но как же так…» – сказал тот.
«Оставь меня, я так хочу».
Карлини повиновался, подошел к товарищам, завернулся в плащ и скоро заснул, по-видимому, так же крепко, как они.
Еще накануне было решено переменить стоянку. За час до рассвета Кукуметто поднял свою шайку и приказал отправляться в путь.
Но Карлини не хотел уйти из леса, не узнав, что сталось с отцом Риты.
Он пошел к тому месту, где расстался с ним.
Старик висел на ветви дуба, осенявшего могилу его дочери.
Над телом отца и над могилой дочери Карлини поклялся отомстить за обоих.
Но он не успел сдержать своей клятвы; два дня спустя он был убит в стычке с римскими карабинерами.
Все удивлялись, что, хотя он стоял лицом к неприятелю, пуля попала ему в спину.
Но когда один из разбойников припомнил, что Кукуметто был в десяти шагах позади Карлини в ту минуту, когда тот упал, – удивляться перестали.
В то утро, когда шайка покидала Фрозинонский лес, Кукуметто в темноте последовал за Карлини, слышал его клятву и, как человек осмотрительный, опередил его.»


«С любовницей можно расстаться, но жена, черт возьми, это другое дело, с нею вы связаны навсегда, вблизи или на расстоянии, безразлично. А быть вечно связанным с мадемуазель Данглар, даже на расстоянии, об этом и подумать страшно.
– На вас не угодишь, виконт.
– Да, потому что я часто мечтаю о невозможном.
– О чем же это?
– Найти такую жену, какую нашел мой отец.
Монте-Кристо побледнел и взглянул на Альбера, играя парой великолепных пистолетов и быстро щелкая их курками.
– Так ваш отец очень счастлив? – спросил он.
– Вы знаете, какого я мнения о моей матери, граф: она ангел. Посмотрите на нее: она все еще прекрасна, умна, как всегда, добрее, чем когда-либо. Мы только что были в Трепоре; обычно для сына сопровождать мать – значит оказать ей снисходительную любезность или отбыть тяжелую повинность; я же провел наедине с ней четыре дня, и, скажу вам, я чувствую себя счастливее, свежее, поэтичнее, чем если бы я возил в Трепор королеву Маб или Титанию.
– Такое совершенство может привести в отчаяние; слушая вас, не на шутку захочешь остаться холостяком.
– В этом все дело, – продолжал Альбер. – Зная, что на свете существует безупречная женщина, я не стремлюсь жениться на мадемуазель Данглар. Замечали вы когда-нибудь, какими яркими красками наделяет наш эгоизм все, что нам принадлежит? Бриллиант, который играл в витрине у Марле или Фоссена, делается еще прекраснее, когда он становится нашим. Но если вы убедитесь, что есть другой, еще более чистой воды, а вам придется всегда носить худший, то, право, это пытка!
– О, суетность! – прошептал граф.»

«Вот она, гордость и эгоизм! Люди всегда так – по самолюбию ближнего готовы бить топором, а когда их собственное самолюбие уколют иголкой, они вопят.»

«– О, будьте спокойны, – сказал Максимилиан, приостанавливаясь, – я не намерен возлагать на другого человека ответственность за свою злую судьбу. Другой стал бы грозить вам, что пойдет к д’Эпине, вызовет его на дуэль, будет с ним драться… Это безумие. При чем тут д’Эпине? Сегодня утром он видел меня впервые, он уже забыл, что видел меня. Он даже не знал о моем существовании, когда между вашими семьями было решено, что вы будете принадлежать друг другу. Поэтому мне нет до него никакого дела, и, клянусь вам, я не с ним намерен рассчитаться.
– Но с кем же? Со мной?
– С вами, Валентина? Боже упаси! Женщина священна; женщина, которую любишь, – священна вдвойне.
– Значит, с самим собой, безумный?
– Я ведь сам во всем виноват, – сказал Моррель.
– Максимилиан, – позвала Валентина, – идите сюда, я требую!
Максимилиан, улыбаясь своей мягкой улыбкой, подошел ближе; не будь он так бледен, можно было бы подумать, что с ним ничего не произошло.
– Слушайте, что я вам скажу, милая, дорогая Валентина, – сказал он своим мелодичным и задушевным голосом, – такие люди, как мы с вами, у которых никогда не было ни одной мысли, заставляющей краснеть перед людьми, перед родными и перед богом, такие люди могут читать друг у друга в сердце, как в открытой книге. Я не персонаж романа, не меланхолический герой, я не изображаю из себя ни Манфреда, ни Антони. Но, без лишних слов, без уверений, без клятв, я отдал свою жизнь вам. Вы уходите от меня, и вы правы, я вам уже это сказал и теперь повторяю; но, как бы то ни было, вы уходите от меня и жизнь моя кончилась. Раз вы от меня уходите, Валентина, я остаюсь на свете один. Моя сестра счастлива в своем замужестве; ее муж мне только зять – то есть человек, который связан со мной только общественными условностями; стало быть, никому на свете больше не нужна моя, теперь бесполезная жизнь. Вот что я сделаю. До той секунды, пока вы не повенчаетесь, я буду ждать; я не хочу упустить даже тени тех непредвиденных обстоятельств, которыми иногда играет случай. Ведь в самом деле, за это время Франц д’Эпине может умереть, или в минуту, когда вы будете подходить к алтарю, в алтарь может ударить молния. Осужденному на смерть все кажется возможным, даже чудо, когда речь идет о его спасении. Так вот, я буду ждать до последней минуты. А когда мое несчастье совершится, непоправимое, безнадежное, я напишу конфиденциальное письмо зятю… и другое – префекту полиции, поставлю их в известность о своем намерении, и где-нибудь в лесу, на краю рва, на берегу какой-нибудь реки я застрелюсь. Это так же верно, как то, что я сын самого честного человека, когда-либо жившего во Франции.
Конвульсивная дрожь потрясла все тело Валентины; она отпустила решетку, за которую держалась, ее руки безжизненно повисли, и две крупные слезы скатились по ее щекам.
Моррель стоял перед ней, мрачный и решительный.
– Сжальтесь, сжальтесь, – сказала она, – вы не покончите с собой, ведь нет?
– Клянусь честью, покончу, – сказал Максимилиан, – но не все ли вам равно? Вы исполните свой долг, и ваша совесть будет чиста.
Валентина упала на колени, прижав руки к груди, сердце ее разрывалось.
– Максимилиан, – сказала она, – мой друг, мой брат на земле, мой истинный супруг в небесах, умоляю тебя, сделай, как я: живи страдая. Может быть, настанет день, когда мы соединимся.
– Прощайте, Валентина! – повторил Моррель.
– Боже мой, – сказала Валентина с неизъяснимым выражением, подняв руки к небу, – ты видишь, я сделала все, что могла, чтобы остаться покорной дочерью, я просила умоляла, заклинала, – он не послушался ни моих просьб, ни мольбы, ни слез. Ну, так вот, – продолжала она твердым голосом, вытирая слезы, – я не хочу умереть от раскаяния, я предпочитаю умереть от стыда. Вы будете жить, Максимилиан, и я буду принадлежать вам и никому другому. Когда? в какую минуту? сейчас? Говорите, приказывайте, я готова.
Моррель, который уже снова отошел на несколько шагов, вернулся и, бледный от радости, с просветленным взором, протянул сквозь решетку руки к Валентине.
– Валентина, – сказал он, – дорогой мой друг, так не надо говорить со мной, а если так, то лучше дать мне умереть. Если вы любите меня так же, как я люблю вас, зачем я должен увести вас насильно? Или вы только из жалости хотите оставить меня жить? В таком случае я предпочитаю умереть.»

«За последние три месяца у меня создалась эгоистическая привычка, сударыня, – сказал он. – Когда я слышу о несчастьях, я вспоминаю свои собственные несчастья, это сравнение приходит мне на ум даже помимо моей воли. Вот почему рядом с моими несчастьями ваши несчастья кажутся мне простыми неприятностями; вот почему рядом с моим трагическим положением ваше положение представляется мне завидным.»

«Вильфор шел к выходу; все расступались перед ним. Всякое великое горе внушает уважение, и еще не было примера, даже в самые жестокие времена, чтобы в первую минуту люди не посочувствовали человеку, на которого обрушилось непоправимое несчастье. Разъяренная толпа может убить того, кто ей ненавистен; но редко случается, чтобы люди, присутствующие при объявлении смертного приговора, оскорбили несчастного, даже если он совершил преступление.
Вильфор прошел сквозь ряды зрителей, стражи, судейских чиновников и удалился, сам вынеся себе обвинительный приговор, но охраняемый своей скорбью.
Бывают трагедии, которые люди постигают чувством, но не могут охватить разумом; и тогда величайший поэт – тот, у кого вырвется самый страстный и самый искренний крик. Этот крик заменяет толпе целую повесть, и она права, что довольствуется им, и еще более права, если признает его совершенным, когда в нем звучит истина.»

«Вам, Моррель, я хочу открыть тайну искуса, которому я вас подверг: в этом мире нет ни счастья, ни несчастья, то и другое постигается лишь в сравнении. Только тот, кто был беспредельно несчастлив, способен испытать беспредельное блаженство. Надо возжаждать смерти, Максимилиан, чтобы понять, как хороша жизнь.»

21:58 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Написать длиннющий пост, чтобы он не сохранился, когда тебе вырубили инет. Горите в аду.

04:41 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Лежу, а по щекам слезы сами градом льются. И тело трясет так мелко-мелко. Что же за человек я, в конце концов? Откуда вечные анализы? Как мне всё это надоело, кто бы знал...

Отвратная ночь. Тяжёлое время. Надо уйти от всего. Только от себя не уйдешь...

00:40 

"Отверженные" В.Гюго

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Просто пусть они побудут здесь. Меня сильно впечатлила эта книга. Я много размышляла о перипетиях её героев, да и до сих пор появляются мысли. Как-то и много написать хочется, и в то же время боязно упустить что-то действительно важное. Поэтому просто кину некоторые цитаты. И да, я всё ещё люблю выделять цитаты по ходу чтения. Жаль, что я упустила многое, слишком заинтересованная в прочтении отдельных моментов, чтобы отвлекаться на копипаст.

«Правдива или лжива людская молва, она часто играет в жизни человека, и особенно в дальнейшей его судьбе, не менее важную роль, чем его собственные поступки.»

«Он не стремился изгладить скорбь забвением, а, напротив, старался углубить и просветлить ее надеждой. Он говорил: «Относитесь к мертвым, как должно. Не думайте о тленном. Вглядитесь пристальней, и вы увидите живой огонек в небесах – то душа вашего дорогого усопшего». Он знал, что вера целительна. Он старался наставить и успокоить человека в отчаянии, приводя ему в пример человека, покорившегося судьбе, и преобразить скорбь, обратившую взгляд на могилу, указав на скорбь, взирающую на звезды.»

«Вот в чем едва уловимое различие: дверь врача никогда не должна запираться, дверь священника должна быть всегда открыта»

«Никогда не надо бояться ни воров, ни убийц. Это опасность внешняя, она невелика. Бояться надо самих себя. Предрассудки – вот истинные воры; пороки – вот истинные убийцы. Величайшая опасность скрывается в нас самих. Стоит ли заботиться о том, что угрожает нашей жизни и нашему кошельку! Будем думать лишь о том, что угрожает нашей душе»

«У кого ничего нет, у того есть господь бог.»

«Те, кто удручены горем, не оглядываются назад. Они слишком хорошо знают, что их злая участь идет за ними следом.»

«Очевидно, он решил, что этот человек, по имени Жан Вальжан, и без того слишком много думает о своем позоре и что наилучший способ отвлечь его от этих мыслей и внушить ему, хотя бы на миг, что он такой же человек, как все, – это обращаться с ним так же, как со всеми. Не в этом ли и состоит правильно понятое милосердие? Не находите ли вы, моя дорогая, что в этой деликатности, которая воздерживается от нравоучений, морали и намеков, есть что-то поистине евангельское и что подлинное сострадание заключается именно в том, чтобы вовсе не касаться больного места человека, когда он страдает?»

«Человек, доведенный до отчаяния, отдается на волю судьбы; тот, кто устал, решается умереть; он перестает бороться, он уступает, он сдается; и вот он исчезает, навеки поглощенный темными глубинами океана.»

«Заметим мимоходом, что на этой земле, где все несовершенно, быть слепым и быть любимым – это поистине одна из самых странных и утонченных форм счастья. Постоянно чувствовать рядом с собой жену, дочь, сестру, чудесное существо, которое здесь потому, что вы нуждаетесь в нем, а оно не может обойтись без вас, знать, что вы необходимы той, которая нужна вам, иметь возможность беспрестанно измерять ее привязанность количеством времени, которое она вам уделяет, и думать про себя: «Она посвящает мне все свое время, значит, ее сердце целиком принадлежит мне»; видеть мысли за невозможностью видеть лицо, убеждаться в верности любимого существа посреди затмившегося мира, ощущать шелест платья, словно шум крыльев, слышать, как это существо входит и выходит, двигается, говорит, поет, и знать, что вы центр, к которому направлены эти шаги, эти слова, эта песня; каждую минуту проявлять свою собственную нежность, чувствовать себя тем сильнее, чем слабее ваше тело, стать во мраке и благодаря мраку ярким светилом, к которому тяготеет этот ангел, – все это такая радость, которой нет равных. Высшее счастье жизни – это уверенность в том, что вас любят; любят ради вас самих, вернее сказать – любят вопреки вам; этой-то уверенностью и обладает слепой. В такой скорби видеть заботу о себе – значит видеть ласку. Лишен ли «он чего-либо? Нет. Свет для него не погас, если он любим. И какой любовью! Любовью, целиком сотканной из добродетели. Там, где есть уверенность, кончается слепота. Душа ощупью ищет другую душу и находит ее. И эта найденная и испытанная душа – женщина. Чья-то рука поддерживает вас – это ее рука; чьи-то уста прикасаются к вашему лбу – это ее уста; совсем близко от себя вы слышите чье-то дыхание – это она. Обладать всем, что она может дать, начиная от ее поклонения и кончая страданием, никогда не знать одиночества благодаря ее кроткой слабости, которая является вашей силой, опираться на этот несгибающийся тростник, касаться своими руками провидения и брать его в объятия – боже великий, какое блаженство! Сердце, этот загадочный небесный цветок, достигает своего полного и таинственного расцвета. Вы не отдали бы этого мрака за весь свет мира. Ангельская душа здесь, все время здесь, рядом с вами; если она удаляется, то лишь затем, чтобы снова вернуться к вам. Она исчезает, как сон, и возникает, как явь. Вы чувствуете тепло, которое все приближается, – это она. На вас нисходит ясность, веселье, восторг; вы – сияние посреди ночи.»

«Попробуйте в иные минуты проникнуть в то, что кроется за бледным лицом какого-либо человеческого существа, погруженного в раздумье, и загляните вглубь, загляните в эту душу, загляните в этот мрак. Там, под этой видимостью спокойствия, происходят поединки гигантов, как у Гомера, схватки драконов с гидрами, там сонмища призраков, как у Мильтона, и фантасмагорические круги, как у Данте. Как темна бесконечность, которую каждый человек носит в себе и с которою в отчаянье он соразмеряет причуды своего ума и поступки своей жизни!»

«Бродить, предаваясь раздумью, то есть прогуливаться прогулки ради, – самое подходящее времяпрепровождение для философа.»

«– Ты настоящий счастливчик, – говорил Жоли. – Твоя возлюбленная только и знает, что смеется.
– И напрасно, – отвечал Баорель, – это с ее стороны большая оплошность. Возлюбленной вовсе не следует вечно смеяться. Это поощряет нас к измене. Видя ее веселой, не чувствуешь раскаяния; а если она печальна, как-то становится совестно.»

«Некоторая мечтательность хороша, как наркотическое средство в умеренной дозе. Она успокаивает лихорадку деятельного ума, нередко жестокую, и порождает в нем мягкий прохладный туман, смягчающий слишком резкие очертания ясной мысли, заполняет там и здесь пробелы и пустоты, связывает отдельные группы идей и затушевывает их острые углы. Но слишком большая мечтательность все затопляет и поглощает. Горе труженику ума, позволившему себе, покинув высоты мысли, всецело отдаться мечте! Он думает, что легко воспрянет, убеждает себя, что, так или иначе, это одно и то же. Заблуждение!
Мышление – работа ума, мечтательность – его сладострастие. Заменить мысль мечтой – значит принять яд за пищу.»

«Счастлив даже в тоске своей тот, кому господь даровал душу, достойную любви и несчастья! Кто не видел явлений этого мира и сердца человеческого в таком двойном освещении, не видел ничего истинного и ничего не знает.
Душа любящая и страдающая – возвышенна.»

«Увы, горе тому, кто любил только тела, формы, видимость! Смерть отнимет у него все. Старайтесь любить души, и вы найдете их вновь.»

«Интеллектуальный и нравственный рост не менее важен, чем улучшение материальных условий. Знание – это напутствие, мысль – первая необходимость, истина – пища, подобная хлебу. Разум, изголодавшийся по знанию и мудрости, скудеет. Пожалеем же равно и о желудках и об умах, лишенных пищи. Если есть что-либо более страшное, чем плоть, погибающая от недостатка хлеба, так это душа, умирающая от жажды света.»

«Если бы Козетта в то время полюбила человека не слишком совестливого и развратного, она бы погибла, ибо есть щедрые сердца, отдающие себя целиком, и Козетта принадлежала к числу таких натур. Одно из великодушных свойств женщины – уступать. Любви на той высоте, где она совершенна, присуща некая дивная слепота стыдливости. Но каким опасностям подвергаетесь вы, благородные души! Часто вы отдаете сердце, мы же берем тело. Ваше сердце мы отвергаем, и вы с трепетом взираете на него во мраке. Любовь не знает середины: она или губит, или спасает. Вся человеческая судьба в этой дилемме. Никакой рок не ставит более неумолимо, чем любовь, эту дилемму: гибель или спасение. Любовь – жизнь, если она не смерть. Колыбель, но и гроб. Одно и то же чувство говорит «да» и «нет» в человеческом сердце. Из всего созданного богом именно человеческое сердце в наибольшей степени излучает свет, но, увы, оно же источает и наибольшую тьму.»

«Вы спрашиваете, зачем я говорю? Меня никто не выдает, не преследует, не травит, сказали вы. Напротив! Меня выдают, меня преследуют, меня травят! Кто? Я сам. Я сам преграждаю себе дорогу, я сам тащу себя, толкаю, арестую, казню; а когда попадешь самому себе в руки, из них нелегко вырваться.
И, крепко схватив себя за воротник, он продолжал, обернувшись к Мариусу:
– Поглядите-ка на этот кулак. Не находите ли вы, что он держит воротник так крепко, как будто впился в него навеки? Ну вот, у совести такая же мертвая хватка. Если желаете быть счастливым, сударь, никогда не пытайтесь уразуметь, что такое долг, ибо стоит лишь понять это, как он становится неумолимым. Он словно карает вас за то, что вы постигли его. Но нет, он же и вознаграждает вас, ибо в аду, куда он вас ввергает, вы чувствуете рядом с собой бога. Пока не истерзаешь всю свою душу, не будешь в мире с самим собой.»

13:35 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
«Вы спрашиваете, зачем я говорю? Меня никто не выдает, не преследует, не травит, сказали вы. Напротив! Меня выдают, меня преследуют, меня травят! Кто? Я сам. Я сам преграждаю себе дорогу, я сам тащу себя, толкаю, арестую, казню; а когда попадешь самому себе в руки, из них нелегко вырваться.
И, крепко схватив себя за воротник, он продолжал, обернувшись к Мариусу:
– Поглядите-ка на этот кулак. Не находите ли вы, что он держит воротник так крепко, как будто впился в него навеки? Ну вот, у совести такая же мертвая хватка. Если желаете быть счастливым, сударь, никогда не пытайтесь уразуметь, что такое долг, ибо стоит лишь понять это, как он становится неумолимым. Он словно карает вас за то, что вы постигли его. Но нет, он же и вознаграждает вас, ибо в аду, куда он вас ввергает, вы чувствуете рядом с собой бога. Пока не истерзаешь всю свою душу, не будешь в мире с самим собой.»

Отрывок из книги: Гюго, Виктор. «Отверженные.» Эксмо, 1862. iBooks.

19:48 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
«Если бы Козетта в то время полюбила человека не слишком совестливого и развратного, она бы погибла, ибо есть щедрые сердца, отдающие себя целиком, и Козетта принадлежала к числу таких натур. Одно из великодушных свойств женщины – уступать. Любви на той высоте, где она совершенна, присуща некая дивная слепота стыдливости. Но каким опасностям подвергаетесь вы, благородные души! Часто вы отдаете сердце, мы же берем тело. Ваше сердце мы отвергаем, и вы с трепетом взираете на него во мраке. Любовь не знает середины: она или губит, или спасает. Вся человеческая судьба в этой дилемме. Никакой рок не ставит более неумолимо, чем любовь, эту дилемму: гибель или спасение. Любовь – жизнь, если она не смерть. Колыбель, но и гроб. Одно и то же чувство говорит «да» и «нет» в человеческом сердце. Из всего созданного богом именно человеческое сердце в наибольшей степени излучает свет, но, увы, оно же источает и наибольшую тьму.»

Отрывок из книги: Гюго, Виктор. «Отверженные.» Эксмо, 1862.

02:11 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Не думать.
Не дуумать, пожалуйста.
Тонуть не хочу.

01:24 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Хочется писать.
И хочется не писать.
Всё ещё странно наблюдать за тем, как люди исчезают из жизней друг друга.

@музыка: Coldrain - A Tragic Instinct

00:36 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Почему меня тянет на крайне интересные размышления тогда, когда нет возможности их записать? Несправедливо.
Столько мыслей порой в голове, которые чертовски хочется выразить.
Столько песен, несущих в себе лица, места и события.

@музыка: Depeche Mode ft. Linkin Park - Enjoy the Silence

03:45 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Чувство вины преследует по пятам, не отставая ни на шаг, напоминая о своём существовании тяжелым дыханием.
Хочется скрыться, спрятаться, притвориться, что меня и не было вовсе. И поверить в это.
Это не та жизнь.
Чувство, будто обманываю и себя, и других, пытаясь выдать себя за ту, кем не являюсь.
Слишком много страхов.
Ночь предстоит не слишком сонная...

11:05 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Неужели мне вечно суждено служить камнем преткновения в чужих отношениях? Почему так всегда выходит? Я устала, устала терять близких людей из-за запретов и ревностей любимых ими людей. Наверное, это правильно с какой-то стороны. А с другой...
Наверное, когда так получается, нельзя возвращать всё обратно.
Я же почти смирилась с их потерей.
Почему всё приходится переживать заново? Что-то не меняется.
Я лишь надеюсь, что мое вынужденное исчезновение помогает.
Будьте счастливы, чтобы это не было зря.

01:44 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Просто пусть они здесь побудут.



00:47 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Не покидает ощущение того, что всё неправильно.
Вся моя жизнь неправильна. Я всё делаю не так. И живу не так.
Я устала от мыслей, они съедают меня. Сложно сдерживать желание послать всё к чертям и выбрать путь Ангела.
Не могу побороть размышления о том, что человеку легче придерживаться своих идеалов в поисках желаемого. Хотя сама так не считаю, и думаю, что это неправильно. Но это же легче, чёрт возьми. И не так больно потом.
Я ведь никогда не смогу быть именно тем, что нужно. Никогда.
И ведь легче закончить всё именно на стадии осознания этого, как я это обычно и делаю. Кажется, именно на этой стадии начинается бесконтрольное выжигание чувств от мыслей о том, как скоро всё может закончиться и в целях защиты от предстоящей боли. Любопытная реакция подсознания. Интересно, видишь ли ты меня сейчас, Ангел. Почему твоя гибель меня ничему не научила, неужели ты умер зря?

Чёртовы людские идеалы и представления о том, как всё должно быть.
Хочу побыть одна. Вернулась к состоянию, когда не могу выплакаться, не скрываясь, хотя вроде всё очевидно, и мой тусклый вид и заплаканные глаза говорят о том, чего я не хочу говорить. Возможно, и о том, чего я и сама не подумала бы.
Я не знаю, что мне делать. Стабильность, которая мне так нужна - её нет. Я так отчаянно сопротивлялась всему, что могло её поколебать. И вляпалась.

Следующая стадия - осознание того, что ты делаешь человека несчастным, и без тебя лучше, как бы он ни думал.
Я неправильна. Эмоциональная калека с шрамами на душе, которые упрямо не затягиваются. Я отдала всё, что у меня было. Опустошена. Что ещё с меня можно взять?

@музыка: Bullet for my Valentine - The Last Fight (piano version)

06:02 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Не знаю, что делать со сном.

13:40 

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Тварь, тварь, тварь.
Иногда я жалею, что не умерла. Так же проще, не правда ли?
Тело боится физической боли, так за дело берется голова. Только вот если бы себя можно было убить мыслями, я бы давно это сделала. В итоге лишь только мучительная боль, сотрясающая всё тело.
Отвращение, дикое отвращение к себе.

@музыка: Placebo - Protect Me From What I Want

03:55 

Непривычно.

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Определенно непривычно.
Испытываемая мною в последнее время гамма чувств и эмоций отличается от той, к которой я давно привыкла.
Сложно описать всё это равнодушным текстом. Каждый раз, когда я пытаюсь писать, это заканчивается оборванной записью, сохранившейся в черновиках. И каждый раз ловлю себя на мысли, что это совсем не то или не совсем то, что я на самом деле хочу выразить. Это чувство тоже меня преследует. Я хочу быть понятой. И понятой правильно.
Люблю и любима. Вот уж и вправду неожиданность. С ним очень надёжно рядом. И так уютно. Я определённо могла бы доверить ему свою жизнь.
К чёрту, к чёрту дурацкие сомнения, которые отравляют душу. Я так от них устала. Хочу лишь чувствовать себя счастливой и делать счастливым его.
Только бы избавиться от этого грёбаного чувства вины. Почему-то всегда так легко получается решать за других людей, как им будет лучше. Извечное чувство того, что я не заслуживаю ничего светлого и хорошего, что я не достойна любви. Что это лишь мимолетное ощущение влюбленности, что человек себя обманывает, что человеку что-то от меня нужно - мне всегда так казалось. Какой от счастья толк, если оно мимолетно?
Решила изменить всё. Мне нужно больше верить в себя. Меньше терзаться по поводу сделанного, сказанного. Очень вовремя наткнулась глазами на цитату Бегбедера: "По-моему, мне надо перестать думать. Я долго думал, прежде чем пришёл к такому заключению". Очень своевременные слова.
Я не могу изменить своё прошлое. Оно ужасно. Но я могу изменить своё отношение к нему. В конце концов, именно оно сделало меня такой, какая я есть. И как бы я себе ни не нравилась, я считаю себя сильной. Да, пожалуй, сложно назвать сильным человека, который столько плачет, столько переживает, не вылезает из депрессий. Но я пережила такой ад, что я немного собой горжусь. Хоть и пережила не без последствий.
Сейчас мне намного легче, когда я могу довериться человеку, который, знаю, меня поймет. Только теперь я боюсь его потерять. Несправедливо, что я досталась ему такая изувеченная.
В то же время я остро ощущаю, насколько сильно замкнулась. Я давно порвала много хороших связей. Так было нужно, наверное, но мне грустно от этого кислого и противного "нужно". Почему же всё складывается именно так, никак иначе? Как много людей я могу назвать друзьями? И многие ли из них таковы на самом деле? Кто из них пришёл бы на помощь, когда мне плохо? И, что важнее, кто из них ПОПРОСИЛ бы о помощи?
Чертовски изменилось многое.
Сейчас мне вдруг стало страшно. Наверное, потому что ночь, потому что я снова не могу уснуть, потому что снова плачу.
Я не хочу, не хочу всю жизнь рушить всё хорошее, что у меня есть и будет. Но и боюсь потерять это. Тупик?
Почему-то вспомнился очень и очень давний диалог...
"Твоя эта "броня", от миража, Ира. Ты ни за что сейчас этого не признаешь. Я это сообщение отправляю лишь затем, что когда она спадет, ты задумаешься. У тебя всегда так. В скорлупе- ноу ноу ноу, никаких мыслей, никаких возможностей. Спадает - появляется проблески мыслей, активности, анализа. Зря ты забралась в эту скорлупу. Ну не сломаю я. Сломает другой ведь. Ты же знаешь, эта скорлупа хрупкая. Я это уже доказывал. Я просто боюсь что если лупану, то тебя заденет. Я хочу чтобы ты сама вылезла из неё, и помочь. Кто другой бы заморачивался с этим? Не уверен. Но лупить у меня...мне страшно. Да, сейчас ты начнешь - вот и не надо. Я прекрасно знаю твою защитную реакцию. Сейчас ты в защиту глубоко ушла, а я не буду тебя выколупывать оттуда. Ириш, пойми. Да черт с тобой, Елистратова! Ты всё еще боишься призрака Миши! Он стоит у тебя за плечом, напоминая, как ты сама от страха свои отношения перерубила! Не от меня эта броня, а от этого призрака, который ждет твоей слабости, чтобы заставить рыдать тебя в очередной раз, напоминая о твоих ошибках. Пойми же наконец, дистанция нас погубит. Помяни моё слово. Нет, Елистратова, это не угроза, и не глупые ультиматумы. Стоит тебе прийти - изменится многое. Да, ты это знаешь. Не отрицай. Ты блин это знаешь! Ты знаешь, что я смогу хоть как-то больше влиять! Положительно!"
Прошло почти два года. С тех пор произошло ещё очень много душераздирающих событий. Не вылезла из скорлупы тогда, вылезла чуть позже, потом сбежала из страха, убила Ангела, убила часть себя. Снова скорлупа. Снова вылезла, доверилась. Снова убежала. Сколько раз я убегала, полагая, что так на самом деле нужно, и что так правильнее?
Всё это неправильно, чертовски неправильно.
Нельзя думать.
Нельзя убегать. Сейчас и не хочу.
Боже, пожалуйста, дай мне хоть побыть счастливой немного дольше. Не дай мне разрушить ещё одного человека, молю, мне страшно. На моём кладбище нет места новым могилам.

@музыка: Renegade Five - Loosing Your Senses

18:25 

"Я по тебе соскучился".

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Странно, как одна лишь фраза, сказанная нужным человеком, может заставить рыдать полдня.

@музыка: Metallica - No Leaf Clover

00:33 

"Не могу понять, чем же ты живёшь."

Не будь дураком. Будь тем, чем другие не были.
Разве я сама это понимаю? Задумываясь об этом, я погружаюсь в пучину неприятных эмоций. Не знаю, что я делаю со своей жизнью..)
Ещё я совершенно разучилась общаться с людьми. Меня постоянно порывает оттолкнуть их. Такое и раньше было, когда человек приближался слишком близко, но сейчас это приняло глобальные значения. Не понимаю, что удерживает людей рядом со мной, впрочем, если удерживает, то ненадолго. Я просто верю, что люди исчезнут. А раз верю, значит, и веду себя даже неосознанно так, чтобы мне не было больно их терять, я уже к этому готова. Потом они исчезают, а я глажу себя по головке: "Какая я молодец, я же знала, что так будет". Весь вопрос в том, хочу ли я это менять? Это стало моей комфортной зоной. Мне нравится общаться с несколькими людьми, но опять-таки в меру. И мера эта не слишком большая. Особенно неприятно думать об отношениях. Не то, чтобы я боялась повторения, сохраняется отвращение к принадлежности другому человеку душой, телом, мыслями.
"Иногда мне кажется, что ты готова многое рассказать, но порой ты так закрываешься." А как я могу иначе? Я действительно считаю, что мои мысли и чувства не должны иметь никакого значения для других людей. Моё - значит, моё, и разгребать всё это мне одной. Ну расскажу, ну и что толку? Мне это не поможет, зато опечалит другого человека.
Снова на меня накатило. Нет, такое бывает часто, и не всегда я пишу об этом. Просто тянет вниз, на сердце очень тяжело, а на глазах невольно собираются слезы. И причин вроде как и нет. Вроде как.
Часто просыпаю инст, меня это серьёзно беспокоит. Теперь я понимаю, как оно. Оно ужасно. Не слышу будильников, засыпаю под утро, если засыпаю вообще. Надо делать что-то с этим, но я даже уже не знаю что.
И это меня-то собрались оставлять жить одну. Чувствую себя просроченной китайской лапшой, такой противной и холодной.
Преодолеть неприязнь и жалость к себе по-прежнему трудно.

@музыка: Three Days Grace - Drown

Leory

главная